Борисов-Мусатов и художники группы "Наби"

Борисов-Мусатов и художники группы «Наби»

Характерная для русского искусства 1890-х-начала 1900 годов тенденция к поэтизации образов нашла выражение в творчестве Виктора Эльпидифоровича Борисова-Мусатова. Его лирическое дарование стало проявляться ухе с самых ранних ученических лет в нежных образах поэтической природы, но лишь с конца 1890-х годов определяются круг излюбленных тем Мусатова и образно-живописная система его искусства. Всеми силами художник стремится постичь гармонию в мире и, не видя ее вокруг, пытается воссоздать ее в воображении.

В довольно обширной литературе, посвященной творчеству В. Э. Борисова-Мусатова, затрагивается вопрос о взаимоотношениях художника с французскими мастерами конца XIX столетия. Мимо этого вопроса не может пройти ни один биограф Мусатова: ведь художник познакомился с некоторыми образцами новой французской живописи еще в начале 90-х годов, потом учился несколько лет в Париже у Ф. Кормона; он преклонялся перед П. Пюви де Шаванном, намеревался поступить к нему в мастерскую и был сильно разочарован, когда получил отказ. Известно, что в Париже Мусатов познакомился с произведениями французских живописцев новых направлений. Усилению его интереса к европейскому искусству способствовали и мюнхенские знакомые, которых два раза проездом посещал Мусатов. Под конец жизни эта связь художника с западным искусством увенчалось той высокой оценкой, которую получили его произведения в парижской прессе и в письме Андре Жида, после того как они побывали в Берлине и Париже.

Вопрос о взаимоотношении Мусатова с французским искусством сам собой как бы напрашивается; он обязателен, его нельзя обойти. Его затрагивают и Я. А. Тугендхольд, и В. К. Станюкович, и И. В. Евдокимов, и О. Я. Кочик в своей диссертации. В более развитой форме, сравнительно с другими, его ставит А. А. Русакова в своей монографии 1966 года. А. А. Русакова намечает всестороннее решение вопроса. Она выделяет из всего французского искусства группу «Наби» как главный объект для сопоставлений. Этот выбор оказывается справедливым, он отражает действительное положение вещей. Русакова имеет в виду не фактическую связь Мусатова с набидами, которой, скорее всего, не существует, а известную параллель, которая образуется благодаря близости творческого метода, общих тенденций развития и того места, которое занимают — соответственно во французской и русской живописи набиды и Борисов-Мусатов.

В монографии речь идет о близости Мусатова Боннару, Дени (правда, об этом написано совсем немного — в основном лишь применительно к одному из мусатовских произведений — «Дафнис и Хлоя» 1901, Санкт-Петербург, частн. собр.), но больше всего места автор монографии отводит проблеме «Мусатов Вюйар». Кроме этой близости, которая была между Мусатовым и Вюйаром — Боннаром, отмечается и существенное различие. Речь идет о некоторой противоположности движения. У Мусатова — от импрессионизма к синтезу, а у этих набидов наоборот — от синтеза к импрессионизму, который оказался неким «возвратным» явлением во французской живописи. В этом противоположном движении они как бы пересеклись. Русаковой отмечено и другое несходство — известная формальность исканий французов и приоритет поэтической одухотворенности в творчестве русского мастера.