Битники: история болезни

«В 1817 году «великий утопист» (по определению Энгельса) Анри Сен-Симон в «Письме Американцу» послал за океан свой выстраданный «вопль»: «Народу мало любить свободу, чтобы быть свободным, ему прежде всего необходимо познание свободы. Старые идеи одряхлели и не могут помолодеть, нам нужны новые! «На протяжении полутора веков для каждого обывателя Старого Света существовала своя Великая Американская Утопия, в самых радужных снах являвшаяся сказочной страной неограниченных возможностей. Великая Американская Мечта будоражила фантазию американцев. Прошло полтора столетия, прежде чем старые идеи одряхлели до такой степени, что новые не могли не появиться. Великая Утопия перестала привлекать европейцев, а Великая Мечта трансформировалась до неузнаваемости, превратившись для многих в Страшный Сон.

«Нужно, чтобы мир заполнили странники с рюкзаками, отказывающиеся подчиняться всеобщему требованию потребления продукции, по которому люди должны работать ради привилегии потреблять все это барахло, которое им на самом деле вовсе ни к чему… Передо мной встает грандиозное видение рюкзачной революции, тысячи и даже миллионы молодых американцев путешествуют с рюкзаками за спиной, взбираются в горы, пишут стихи, которые приходят им в голову, потому что они добры и, совершая странные поступки, они поддерживают ощущение вечной свободы у каждого, у всех живых существ…» — Джек Керуак был первым писателем, сформулировавшим и провозгласившим те идеи, которые сразу же были взяты на вооружение самым революционным поколением Америки ХХ столетия, «разбитым поколением», битниками.

«Битничество началось где-то в 1944−45 годах, когда встретились Джек Керуак, Уильям Берроуз, я и еще некоторые из наших друзей, которых мы знаем до сих пор, — вспоминает Аллен Гинзберг. — Берроуз тогда уже писал, Керуак уже был поэтом и писателем, автором нескольких книг, мы были молоды. В течение нескольких последующих лет мы экспериментировали с такими понятиями как „дружба“, „чувство общности“, „новое видение“, „новое сознание“. Начало пятидесятых — поворотный пункт, когда все личные мысли становились общественными, а с 1945-го — духовное освобождение, потом освобождение слова от цензуры в 1950−55 гг. В 1955−62 слово идет к читателю.» Таковы основные даты славной и героической истории битников.

Родиной «поколения разбитых» стала Калифорния, самая благодатная часть Америки, давшая миру спустя два десятилетия Джими Хендрикса и Дженис Джоплин, «Greatful Dead», «Джефферсон Эйрплэйн» и психоделический рок, ставшая местом съемок самого культового фильма сумасшедших 70-х — «Забриски Пойнт» Микеланджело Антониони. Сан-Франциско еще не превратился в гомосексуальную Мекку, где W. A. S. Р. находятся в явном меньшинстве. Еще далеко было до «времен Харви Милка», первого в Америке «голубого» мэра, убитого сразу же после избрания на этот пост. Но уже тогда Сан-Франциско превратился в культурную столицу Тихоокеанского побережья Соединенных Штатов.

В 1953 году начинающий поэт Лоуренс Ферлингетти начал издавать небольшой журнальчик под названием «City Lights» («Огни большого города», аллюзия на знаменитый фильм Чаплина), а через два года на Коламбус, центральной улице Сан-Франциско при издательстве был открыт одноименный книжный магазин, где и стали продаваться первые книги битников, самые знаменитые из которых — сборник прозаических фрагментов, эссе, новелл и медитаций Джека Керуака «На дороге» (1957) и поэма Аллена Гинзберга «Вопль» (1955), своеобразный манифест движения, запрещенный вскоре к продаже.

C самого начала битничество оформилось не столько как литературное или художественное течение, а как довольно агрессивно (можно сказать — экстремистски) настроенная идеологическая группировка, питавшая известные — только входившие снова в моду — симпатии к марксизму (синтезированный фрейдо-марксизм был уже на подходе), русскому анархизму (по этому поводу массово переиздавались Кропоткин, Бакунин), русской Октябрьской революции (дедушка Ленин? Почему бы и нет!) и троцкизму одновременно (в одном только Сан-Франциско до сих пор существует не меньше десятка троцкистских газет и журналов!). Если к этому прибавить протест (активный протест) против американской внешней политики, американского «общественного мнения» и «общественной морали», а также против святая святых — американского образа жизни, то можно представить, как заманчиво выглядела эта «левацкая» идеологическая мешанина в глазах интеллектуальной молодежи.

Не случайно Джон Чиарди в своей знаменитой статье «Эпитафия разбитым», объясняя столь массовый успех битников, писал, что «у молодежи есть все основания для того, чтобы бунтовать против нашего американского самодовольства. Каждый день вставать в половине седьмого, в восемь отмечаться у табельщика, в пять возвращаться домой и смотреть купленный в рассрочку телевизор, — такой образ жизни вряд ли может прельстить молодого человека.» Молодого человека 50-х прельстил бунт, ну, конечно же, бунт! Это же так весело! Конформизм послевоенной Америки, обострившиеся классовые противоречия (пророческая улыбка старины Маркса!) и экономический прессинг, по мнению критика Герберта Голда, привели к тому, что битники «сами взяли себя за шиворот и выкинули из общества». Их «пафос отрицания» достиг поистине «маяковских» масштабов: «Долой вашу власть, долой вашу религию, долой вашу любовь!» Что касается любви, то битники тоже имели, что предложить взамен. Сексуальный бунт стал самой радикальной формой протеста против «общественной морали», «нетрадиционная» сексуальная ориентация становилась модной в кругах интеллектуалов.